Кот, взывая к гуманизму,
силился не проколоться —
попадёшься и придётся
насмерть биться с прозой жизни.
Кот желал души размаха,
духа силы, вдохновенья,
чтобы коль идти на плаху,
то уже без сожаленья!
В общем, котик наследил,
напаскудил среди крынок:
эту напрочь опрокинул,
пару вдребезги разбил.
Молоко огромной лужей
разлилось среди осколков.
Звоном был весь дом разбужен,
а потом все звуки смолкли.
Тишина стекла со стен,
взяв кота в гнетущий плен.
Эхом гулким шаг хозяйки
превратил надежды в тлен!
Миг, как тесто пирога,
растянулся в бесконечность,
обратив секунды в вечность,
стал опаснее врага.
Наконец, раздался крик,
разорвав тягучий миг —
гнев разбуженной хозяйки
безобразника настиг.
Уж она его корила,
про порядок говорила,
к совести взывала вдруг,
вызвав у кота испуг.
Кот рыдал, и в оправданье
речи вёл об осознаньи
незаглаженной вины.
Перед богом все равны!
«Ты прости меня, родная!
Я порядки твёрдо знаю!
Не хотел чинить урон.
Виноват со всех сторон!
Искуплю и оправдаю!
От твоих обид страдаю!
Крынки склею — соберу,
с пола капли подберу!»
Бросив строгий взгляд в страдальца,
погрозив котейке пальцем,
пожалела, отошла,
Тряпку мокрую взяла:
«Что уж делать с сиротой!
Ты ж, мой изверг золотой!
Собирай остатки с полу.
Наслаждайся добротой!
А потом полы протрём,
завтракать с тобой пойдём!
Долго не могу сердиться.
Вкусного тебе найдём!
